Церковь в XIII веке практически неоспоримая в то время хозяйка людских душ,  по отношению к институту рыцарства проводила (умышленно или бессознательно) двойственную политику:
наделяя рыцарей христианской верой, она тем не менее желала превратить их в свое воинство

.
Проследим три фактора, коренным образом изменившие институт рыцарства:

  • Сакрализация рыцарства.

  • Духовно-рыцарские ордена.
  • Солдат без веры.

Сакрализация рыцарства

С того времени, когда Церкви пришлось иметь дело с германскими племенами, обладавшими непреодолимой тягой к войне, она постаралась внедриться в ритуал воинской инициации, чтобы превратить его в обряд рыцарского посвящения.
Постепенно она полностью подчинила своему влиянию эту церемонию.
Этапы прослеживаются по изменениям
ритуалов посвящения в рыцари

и
лишения этого звания

.
Рыцарство и власть церквиЦелый набор религиозной символики вскоре чрезвычайно усложнил как одну, так и другую процедуру.
Больше не было ни одного жеста, ни одежды посвящаемого или человека, утрачивавшего свое рыцарское звание, которые не содержали бы в себе религиозного смысла.
1. Посвящение в рыцари.
2. Изгнание из рыцарских рядов.

Посвящение в рыцари.

В церемонии посвящения исповедь, состоявшаяся накануне ночного бдения над оружием, отныне сопровождалась омовением, которое, возможно, напоминает простейшую гигиеническую процедуру в древности, совершаемую перед большими праздниками.
Это было свидетельством того, что перед посвящением в рыцари, рассматриваемом тогда некоторыми людьми чуть ли не как восьмое таинство, молодой оруженосец должен был очиститься как от телесной, так и духовной грязи (даже требовать от кандидата на посвящение в рыцари определенной телесной красоты: уродство приравнивалось к греху).
После очищения души и тела оруженосец облачался в одежду из
белого льна

, что в античные времена являлось
символом душевной чистоты

.
На чистую рубаху посвящаемый надевал я
рко-красный плащ

; согласно христианской символике этот цвет в действительности означал, что человека посвящают в защитники Церкви.

Белый пояс

, охватывавший его талию, должен был хранить будущего рыцаря от греха плоти, между тем как головной убор такого же цвета — защищать его от греховных помыслов.
Даже штаны оруженосца не избежали процесса сакрализации.
Они были
коричневого цвета

, как земля, куда, несмотря на всю славу, которую их владелец может обрести, став рыцарем, он вернется и где его прах смешается с прахом всех христиан прошедших столетий.
После ночного бдения и утреннего причастия начиналось и само посвящение.
Не изменив ее основных жестов: вручения оружия и прикосновения посвящающего к плечу кандидата, которые по-прежнему оставались центральными моментами.
Церковь впредь присутствовала на каждом церемониала.
Она не только благословляла оружие посвящаемого, но также обязывала его к долгим молитвам, посвященным каждой детали снаряжения будущего рыцаря.
Эти молитвы, если, конечно, они не являлись пустыми словами в устах человека, становившегося рыцарем, в будущем превратят его вооружение в оружие святого.
Но самое главное заключалось в том, что рыцарь, если он следовал до конца пути, на который искренне вступил, был бы весьма близок к тому, чтобы стать человеком, полностью посвятившим себя Богу, ведь церемонию теперь проводил не воин (рыцарь из рыцарей), а клирик (епископ), это доказывало безграничную власть Церкви.
Очевидно, что тяжелый удар кулаком по шее или плечу, способный сбить человека с ног, уступил место безобидному прикосновению плоской стороны клинка меча к плечу посвящаемого человека, а потом сменился традиционным в Церкви жестом легкого прикосновения, содержало в себе только христианский смысл, подчеркиваемый сопровождавшей его фразой: ‘Очнись от сна злобы и бодрствуй в вере Христа‘.

Изгнание из рыцарских рядов.

Одновременно с церемониалом посвящения в том же направлении к сакрализации жестов изменялся и ритуал изгнания из рыцарских рядов.
Перед любой церемонией священник зачитывал над рыцарем, приговоренным к изгнанию из ордена,
заупокойную молитву

, как если бы находящийся перед ним человек был лишь живым трупом.
Затем пели псалом «Deus laudem meam», призывавший проклятия Господа на предателей.
Потом переходили к уничтожению предметов вооружения и отсечению шпор; иногда у лошади, принадлежавшей человеку, исключаемому из рыцарства, отрезали хвост (поступок весьма жестокий).
После этого совершалось действо, в некотором роде соответствующее процедуре телесного очищения посвящаемого в рыцари (омовении головы).
Проводящий церемонию лил из таза на голову изгоняемого теплую воду.
Таким образом смывали следы ‘помазания‘ мечом по плечу.
Потом его бросали на носилки с навозом, накрывали сукном, словно саваном, и вносили в церковь, где над ним совершались такие же обряды, как и над усопшим.
На
щите изгоя

со времени, когда на нем стали изображать гербы рыцарей, начали оставлять особо позорные следы. Сначала щит тащили в грязи, одновременно пачкая его, с одной стороны, в нравственном смысле слова, с другой — стирая нарисованный на нем герб; затем щит вывешивали в ходе позорной процедуры наказания его хозяина.
При этом щит переворачивали острием кверху, что являлось еще одним традиционным символом бесчестия.
После чего его также разбивали и бросали в груду искореженного металла, еще недавно бывшего рыцарскими доспехами, к лому, некогда являвшемуся оружием.

Cакрализации ритуалов посвящения и лишения рыцарского звания суждено было в конце концов уничтожить одно из оснований, являвшихся фундаментом рыцарства.

Рыцарство желало найти точку равновесия между войной и христианской верой, но когда оно целиком оказалось под властью Церкви, стало очевидным, что это равновесие нарушено.
Существование рыцарства, которое оказалось, по крайней мере в теории, столь близким к духовенству, перестало быть оправданным, рыцарь полностью подчинившись Церкви, стал не более чем воином-монахом.
Духовно-рыцарские ордена

К соединению веры и справедливой войны средневековый мир стал стремиться очень рано.
В те времена считали, что данный замысел можно воплотить в реальность,
создав одновременно военные и монашеские ордена

.
Такие братства появились в Святой Земле, по крайней мере, самые первые из них.
Христиане в освобожденном ими в 1099 году Иерусалиме основали или восстановили монастыри и главным образом гостеприимные дома, являвшиеся одновременно постоялыми дворами для паломников и приютами для больных, исповедовавших христианскую веру.
Практически немедленно возникла необходимость принять меры, чтобы защитить эти убежища от внезапных набегов мусульман.
Личный состав таких гостеприимных домов разделился тогда на две группы:
собственно служители Церкви

(принимающие путников) и
их защитники

.
И те и другие являлись монахами.

Из воинов-монахов вскоре и были созданы духовно-рыцарские ордена.

Появлялись ордена куда набирали исходя из национальных принципов комплектования, и эти ограничения вскоре пришли в столкновение с христианскими принципами и международной основой рыцарства.
Однако ныне все функционирующие ордена не имеют ничего общего с теми, что зародились в XII и XIII веках и
мечтали объединить крест и меч

.
Может быть, потому, что лучшее часто является врагом хорошего, ордена, которые ошибочно назвали рыцарскими, в немалой степени способствовали уничтожению настоящего рыцарства, забиравшие из военного класса (откуда пополнялись ряды рыцарства), людей способных стать основой светского института рыцарства.
Подобное отсутствие лучших, которых заманивали в ордена, особо ощутимо скажется в XV веке, когда рыцарство начнет превращаться в светский институт.
Рыцарь был рыцарем сам по себе и принадлежал к братству (узы которого были выше патриотизма и сословных различий), он не подчинялся конкретному человеку, а скорее принадлежал всем остальным рыцарям христианской Европы.
Ныне же он стал мальтийским или тевтонским рыцарем.
Он перестал быть человеком, движимым общим идеалом рыцарства, и превратился в исполнительного агента сначала одной из религиозных организаций, а затем и верного агента, преследующего частные интересы чьей-то политики.
В реальности одновременно обладающие военной и экономической мощью рыцарские ордена (речь идет о тамплиерах) быстро превратятся в настоящие государства, имеющие третейские полномочия, которым были свойственны как эгоцентризм, так и несправедливость, требующиеся государству, если оно стремится выжить.
Эта политика института рыцарства, проводимая орденами, станет очевидной, когда появятся рыцарские ордена, обладающие национальным характером.
Тем же из них, кто сумеет сохранить свой духовный характер, в дальнейшем все же не удастся избежать преобразования (добровольного, либо вынужденного) в политическое орудие.
Находясь в руках главы государства, на землях которого они размещались, рыцарские ордена содействовали территориальным притязаниям этого монарха.
Наученные этим примером, императоры и короли, желая полностью подчинить своей власти подобные сообщества, куда стекались лучшие из лучших (самые преданные государю), в свою очередь, принялись создавать светские и династические ордена.
Когда сила частично уступит разуму, Церковь выставит других бойцов против своих неприятелей и отклонений от христианских догматов.
Рыцарским орденом нового времени станет
орден иезуитов

(монахов, которых ненавидели или восхищались), когда институт рыцарства уже агонизировал, если уже не умер.
Солдаты без веры

В то время как на территории Европы создавались рыцарские ордена, имевшие как международный, так и национальный характер, как духовную, так и светскую основу, христианская вера, царившая во всем Средневековом мире и занявшая особое положение, начала сдавать свои некогда устойчивые позиции.
Низший слой военного сообщества соседствовал с очень красочным и достаточно аморальным миром разбоя с большой дороги.
Поэтому предполагается, что такие люди, возможно, были одними из первых, кто меньше всего думал о своей кончине.

Человек, сделавший убийство, грабеж и насилие своим ремеслом, предпочитает верить, что никто и никогда не осудит его поступков.

Во время
реформации

уже и сам христианский мир раскололся, яростно вступив в жестокую братоубийственную войну.
Куда же тогда делись милосердие, братство и даже простая доброта, которой учило Евангелие?
В этом идейном разброде
у солдата вскоре больше не будет ни иной веры, ни иного храма, кроме шайки наемников

, к которой он принадлежит, и, помимо военной жизни, других наслаждений, кроме грубых, но осязаемых.
И нет более страха, ни даже стеснения в том, чтобы каждый день вступать в противоречия с христианским учением, ставшим только привычкой, исполняя свое предназначение убивать по приказу, благодаря чему он получает хлеб и развлечения.
Прошло время, когда меч можно было извлекать только для служения Богу и защиты Церкви.
Формируется новая военная мораль или, точнее, пережив некое забвение, возрождается: у солдата не должно быть другого закона, кроме патриотизма, который тогда означал верность скорее своему командиру, а не абстрактному понятию «нация».

Правительства ничего не предпримут и даже приложат все усилия к тому, чтобы военное сословие опять не знало иного хозяина, кроме их самих.