Юстиниан I Великий, Кодекс ЮстинианаЮстиниан I Великий – знаменитый византийский император, с именем которого всегда связывали утверждение как самого понятия ‘византинизм‘, так и принципов православия как государственной ортодоксии, Юстиниан I Великий, ставший еще при жизни ‘равноапостольным‘, был прославлен церковью и изображался на византийских мозаиках, будь то в соборе святой Софии в Константинополе или в храме Сан-Витале в Равенне, неизменно с золоченым нимбом вокруг украшенной царской диадемой головы.
Почти сорокалетний период его правления (с 527 по 565 год) справедливо получил у позднейших историков имя ‘эпохи Юстиниана‘, а сам император в их трудах оказался причастным сразу двум историческим дисциплинам, истории древнего мира и истории средневековой.
Юстиниан прославлен в описании победоносных войн: с персами в Азии, с вандалами в Африке, с готами в Италии, со славянами в Подунавье, а также в строительстве крепостей и дворцов, городских стен и столичного храма святой Софии (главного храма православного мира).
Император предстает мудрым политиком, справедливым законодателем, праведным христианином, утвердил принцип православия.
Прокопий Кесарийский свидетельствует:

В наше время явился император Юстиниан, который, приняв власть над государством, потрясаемым и доведенным до позорной слабости, увеличил его размеры и привел его в блестящее состояние, изгнав из него уже издавна насиловавших его варваров, что выяснено мною со всеми подробностями в моих книгах, написанных о войнах. Говорят, что некогда Фемистокл, сын Неокла, хвалился тем, что благодаря своей прозорливости город, бывший до тех пор маленьким, он сделал большим и могучим. Император же с величайшим искусством сумел промыслить себе целые новые государства. В самом деле, целый ряд областей, бывших уже чужими для римской державы, он подчинил своей власти и выстроил бесчисленное количество городов, не бывших раньше. Найдя веру в Бога в прежнее время нетвердой и принужденной идти путями разных исповеданий, стерев с лица земли все пути, ведшие к этим [еретическим] колебаниям, он добился того, чтобы она стояла теперь на одном твердом основании истинного исповедания. Кроме того, поняв, что законы не должны быть неясными вследствие ненужной их многочисленности и, явно один другому противореча, друг друга уничтожать, император, очистив их от массы ненужной и вредной болтовни, с великой твердостью преодолевая их взаимные расхождения, сохранил правильные законы. Сам, по собственному побуждению простив вины злоумышляющим против него, нуждающихся в средствах для жизни преисполнив до пресыщения богатствами и тем преодолев унизительную для них злосчастную судьбу, добился того, что в империи воцарилась радость жизни. Так как римская держава со всех сторон подвергалась нашествиям варваров, он усилил ее количеством войск и укрепил все ее окраины строительством крепостей…. Если же кто внимательно всмотрится в правление нашего императора Юстиниана (я думаю, если кто назовет его прирожденным императором, он это скажет совершенно правильно, так как он, говоря словами Гомера, «милостив к нам, как отец»), этот человек признает, что Кир и его держава были сравнительно с ним игрушкою. Это мнение подтвердит самый размер его империи, о чем я говорил недавно, ставшей более чем вдвое большей и размерами страны и другими силами.

Юстиниан I Великий, Кодекс ЮстинианаНо не стоит спешить с обожествлением героя: тот же Прокопий, приближенный ко двору официальный летописец ‘трудов и дней’ императора, создает в другом, неофициальном труде ‘Тайная история’ испепеляюще уничижительный памфлет, раскрывающий губительный характер как для государства, так и для его граждан деяний своенравного, жестокого, капризного тирана, каким предстает прославленный в книгах ‘Войн’ император:

Совершенное Юстинианом столь обширно, что для рассказа о нем не хватило бы и всей вечности. Но мне будет достаточно выбрать из всего этого лишь немногое, благодаря чему и будущим поколениям станет совершенно ясен весь нрав этого человека: что был он лицемерен и не тревожился ни о Боге, ни о священнослужителях, ни о законах, ни о народе, хотя напоказ он заботился о нем. Ни к чему не было у него почтения, не думал он ни о выгоде для государства, ни о том, чтобы совершить для него что-нибудь полезное, или о том, чтобы его дела могли получить какое-то оправдание, и не шло ему на ум ничего, кроме того, чтобы захватить все имеющиеся в стране богатства.

Сам портрет Юстиниана в описании Прокопия говорит о двуличии и коварстве этого преисполненного противоречиями человека:

Был он не велик и не слишком мал, но среднего роста, не худой, но слегка полноватый; лицо у него было округлое и не лишенное красоты, ибо и после двухдневного поста на нем играл румянец. Чтобы в немногих словах дать представление о его облике, что он был очень похож на Домициана, сына Веспасиана, злонравием которого римляне оказались сыты до такой степени, что, даже разорвав его на куски, не утолили своего гнева против него, но было вынесено решение сената, чтобы в надписях не упоминалось его имени и чтобы не оставалось ни одного его изображения… Такова была наружность Юстиниан. Что касается его нрава, то рассказать о нем с такой же точностью я не смог бы. Был он одновременно и коварным, и падким на обман, из тех, кого называют злыми глупцами. Сам он никогда не бывал правдив с теми, с кем имел дело, но все его слова и поступки постоянно были исполнены лжи, и в то же время он легко поддавался тем, кто хотел его обмануть. Было в нем какое-то необычное смешение неразумности и испорченности нрава. Возможно, это как раз и есть то явление, которое в древности имел в виду кто-то из философов-перипатетиков, изрекая, что в человеческой природе, как при смешении красок, соединяются противоположные черты. Однако я пишу о том, чего не в силах постигнуть. Итак, был этот василевс исполнен хитрости, коварства, отличался неискренностью, обладал способностью скрывать свой гнев, был двуличен, опасен, являлся превосходным актером, когда надо было скрывать свои мысли, и умел проливать слезы не от радости или горя, но искусственно вызывая их в нужное время по мере необходимости. Он постоянно лгал, и не при случае, но скрепив соглашение грамотой и самыми страшными клятвами, в том числе и по отношению к своим подданным. И тут же он отступал от обещаний и зароков, подобно самым низким рабам, которых страх перед грозящими пытками побуждает к признанию вопреки данным клятвам. Неверный друг, неумолимый враг, страстно жаждущий убийств и грабежа, склонный к распрям, большой любитель нововведений и переворотов, легко податливый на зло, никакими советами не склоняемый к добру, склонный на замысел и исполнение дурного, о хорошем же даже слушать почитающий за неприятное занятие. Как же можно передать словами нрав Юстиниана? Этими и многими другими еще большими недостатками он обладал в степени, не соответствующей человеческому естеству. Но представляется, что природа, собрав у остальных людей все дурное в них, поместил собранное в душе этого человека. Ко всему прочему он отнюдь не брезговал доносами и был скор на наказания. Ибо он вершил суд, никогда не расследуя дела, но, выслушав доносчика, тотчас же решался вынести приговор. Он не колеблясь составлял указы, безо всяких оснований предписывающие разрушение областей, сожжение городов и порабощение целых народов. И если кто-нибудь захотел бы, измерив все, что выпало на долю римлян с самых ранних времен, соизмерить это с нынешними бедами, он обнаружил бы, что этим человеком умерщвлено больше людей, чем за все предшествующее время.

Юстиниан не блистал благородным происхождением: он родился в 482(483 )году. в Иллирике, в крестьянской семье (поздние версии его биографии считали его даже чуть ли не славянином). Его дядя Юстин, сделавший блестящую карьеру, от простого солдата, пришедшего в столицу юношей-бедняком, до могущественного императора (518-527), приблизил к себе проявлявшего способности племянника, сделал его наконец консулом, так что после смерти Юстина Юстиниан стал византийским правителем.
Опорой во власти ему служила его супруга Феодора, прошедшая жизненный путь от юной циркачки и александрийской куртизанки до всемогущей императрицы, оказывавшей на самого Юстиниана очевидное влияние.
Уже в начале своего правления, в январе 532 года Юстиниан испытал сильное потрясение: внезапно вспыхнувшее в столице так называемое восстание ‘Ника’, в котором участвовали как представители соперничавших ранее между собой цирковых (а на деле отчасти политических) партий (прежде всего ‘прасинов’ – ‘зеленых’ и ‘венетов’ – ‘синих’, разделявшихся по цвету одежд участников), так и городские низы, и чиновники, и даже сенаторы, все были недовольны жесткими мерами начавшего твердо править Юстиниана.
Но после подавления восстания репрессивные действия царя лишь усилились, а сам верховный правитель всеми силами стал утверждать самодержавный принцип власти, не терпящий никакой критики или свободомыслия. Юстиниан сам стал «вечным консулом», воплощением закона, утвердив вновь проведенную кодификацию, верховным богословом, искореняя ереси (на V Вселенском соборе в Константинополе) и покончив с язычеством: в 529 году он закрыл тысячелетнюю платоновскую Академию, заставив философов спасаться бегством из Афин.
Сам Юстиниан, вполне в соответствии с византийским понятиями, осуществлял свои планы под лозунгами реставрационной политики.
Восстановление величия империи, как вне ее границ, так и внутри, стало смыслом проводимых акций.
Законодательные проекты Юстиниана были призваны подвести итог правовой истории Рима и Ромейской, (Византийской) империи.
Юстиниан I Великий, Кодекс ЮстинианаКомиссии под руководством юриста Трибониана создают Кодекс Юстиниана (свод законов), куда вошли эдикты от эпохи Адриана до 534 года. Все не вошедшие в свод законы признавались недействительными.
В 533 году те же правоведы издают Дигесты (или, по-греч. Пандекты) — собрание творений классических юристов, а на следующий год, Институции Юстиниана (своеобразный справочник для юристов).
Когда был создан свод законов, изданных после 534 году, получивший наименование Новеллы (т.е. новые постановления), завершилось формирование всеобъемлющего Свода гражданского права (Corpus iuris civilis), ставшего основой не только средневекового законодательства, но и сводов нового времени.
В результате многочисленных военных экспедиций, предпринятых в 530-532 годах против сасанидского Ирана в Азии, в 531-535 годах против вандалов в Африке, в 535 — 546 годах против готов в Италии (Риме) и Далмации, Юстиниан дополнял свой официальный императорский титул предикатами ‘Готский’, ‘Африканский’, ‘Вандальский’ и расширил пределы империи почти до размеров древних императоров.
При этом василевс, верный царскому принципу (постоянства местонахождения), сам в походы не ходил, сидя во дворце в Константинополе, а отправлял во главе войск профессионалов-военачальников, будь то Велисарий, или евнух Нарсес, или собственный двоюродный брат Герман.
Нельзя сказать, что разовые отдельные удачные кампании решали политические противоречия раз и навсегда: так, Рим несколько раз переходил из рук в руки, от византийцев к готам и наоборот, а с персами лишь в 562 году ‘вечный‘ мир стабилизировал на некоторое время ситуацию на востоке.
Внутриполитические мероприятия Юстиниана, его непримиримая борьба с оппозицией и вообще с инакомыслием были отмечены категорическим радикализмом.
В результате ему удалось создать жестко централизованное бюрократическое государство, социальные связи которого в конечном счете вели к персоне монарха, который волен был казнить и миловать, награждать и ссылать, став в полном смысле слова автократором-самодержцем.
Власть императора распространялась и на церковь, превратившуюся в элемент государственной структуры; византийский правитель в этот период легко вмешивался и в дела папства, и отдаленных армянских князей, а Средиземное море вновь почти становится внутренним морем Империи.
Но репрессивными мерами не удалось решить ни одну из действительно важных проблем общественной и экономической жизни.
Как только Юстиниан достиг царской власти, он сумел тотчас же привести все в расстройство. То, что ранее было запрещено законом, он ввел в государственную жизнь; то же, что существовало и вошло в обычай, уничтожил, словно он для того и принял царский облик, чтобы изменить облик всего остального. Существовавшие должности он упразднил и для управления государственными делами ввел те, которых не было. Так же поступил он с законами и с солдатскими списками, побуждаемый к этому не соображениями справедливости или полезности, но стремясь лишь к тому, чтобы все выглядело по-новому и несло бы отпечаток его имени. А все то, что он был не в состоянии изменить, старался по крайней мере связать со своим именем.
Он никогда не мог насытиться грабежом богатств и умерщвлением людей. Но, разграбив дома многих состоятельных людей, он искал новые жертвы, тотчас же отдавая ранее награбленное каким-нибудь варварам или тратя на бессмысленное строительство. Сгубив безо всякого основания мириады людей, он начинал замышлять погибель еще большего числа…
В христианской вере он, казалось, был тверд, но и это обернулось погибелью для подданных. В самом деле, он позволял священнослужителям безнаказанно притеснять соседей, и, когда они захватывали прилегающие к их владениям земли, он разделял их радость, полагая, что подобным образом он проявляет свое благочестие.
И творя суд по таким делам, он считал, что совершает благое дело, если кто-либо, прикрываясь святынями, удалялся, присвоив то, что ему не принадлежало. Он полагал, что справедливость заключается в том, чтобы священнослужители одерживали верх над своими противниками. И сам он, приобретая имущество здравствующих или умерших и тотчас пожертвовав его какому-нибудь храму, гордился этой видимостью благочестия, на самом же деле стремясь лишь к тому, чтобы имущество это не вернулось вновь к тем, кто претерпел такое насилие.
По той же причине он совершал и несметное число убийств. В своем стремлении объединить всех в единой христианской вере он бессмысленным образом предавал гибели остальное человечество, совершая это под видом благочестия. Ибо он не считал убийством, когда его жертвами становились люди не одной с ним веры.
Судебные решения он выносил не на основании им же самим изданных законов, но в соответствии с тем, где ему были обещаны более крупные и более великолепные богатства.
Он не видел ничего постыдного в том, чтобы отнимать у своих подданных имущество, воруя по мелочам, если под каким-нибудь предлогом не мог забрать все, либо неожиданно предъявив обвинение, либо воспользовавшись завещанием, которого не существовало.
И пока он правил римлянами, ни вера в Бога, ни вероучение не оставались крепкими, закон не был прочным, дела — надежными, а сделка  действительной.
И когда он посылал кого-нибудь из своих приближенных с каким-либо поручением, и попутно им случалось погубить многих из тех, кто попался, но при этом награбить кучу денег, они сразу же казались автократору достойными быть и называться славными мужами, как в точности исполнившие все, что им было поручено.
Если же они являлись к нему, оказав людям какую-то пощаду, он впредь проявлял к ним недоброжелательность и враждебность. Отвергнув их как людей старого уклада, он более не призывал их на службу.
Поэтому многие старались показать себя перед ним негодяями, несмотря на то, что по своему нраву такими не являлись. Многократно дав кому-либо обещание и скрепив его для пущей важности либо клятвой, либо грамотой, он тотчас же становился преднамеренно забывчив об этом, полагая, что подобный поступок доставит ему некую славу.
Солдаты, которые несли охрану дворца, явившись в царский портик, силой добивались судебного решения. Все, так сказать, оставили свои посты и по собственному произволу шли путями, которые раньше были для них невозможны и недоступны.
В делах был полный разлад, ничто не соответствовало своему названию, и государственный строй уподобился игрушечному царству.
Поэтому, когда в ноябре 565 года престарелый Юстиниан умер, то, по словам церковного историка Евагрия, ‘весь мир наполнился ропотом и смутами‘.
Здание построенной на крови империи оказалось колоссом на глиняных ногах.